— Черт бы тебя побрал! Смотри, не стань философом. Если б теперь был рождественский пост, я бы подумал, что тебя ночью домовой душил. Пойдем лучше к девушкам, спросим, что они несут. Вставай!
— Уйди! Оставь меня в покое.
— А вот не оставлю… Ну, что ты мне сделаешь?
— Оставь, Иванчо! Прошу тебя. Будь человеком.
— Ну, коли просишь, придется оставить… Но скажи, чего ты задумался? Уж не побила ли тебя бабушка за то, что ты за петухом погнался, а он ей пряжу лапами спутал? Не отец ли оттузил тебя за то, что ты трубку его раздавил? Не мать ли поколотила за то, что ты на святого Трифона в церковь не пошел? Что случилось?
— Оставь меня, Иванчо. Ты, видно, спятил или пьян.
— Может быть, турок изругал? — продолжал Иванчо, беззаботно смеясь.
Смил поглядел на товарища серьезным, сердитым взглядом. Глаза его сверкнули, нижняя губа задрожала, как лист.
— Кто смеется некстати, тот скотина, грубое животное, — промолвил он и плюнул.
Потом, подумав немного, пожал плечами и продолжал: