— Это правда: бог дал мне умную, работящую и красивую дочку, а вас наградил дельным и умным сыном. Моя Лила — голубица невинная, а ваш Павлин — сокол ясный. Я согласен, бай Либен. Но знаешь, мне надо все-таки поговорить с женой и дочкой, а тогда уж — по рукам.
— Жена твоя согласна, Хаджи! Моя старуха виделась с ней в церкви; у них уж дело слажено, — возразил дедушка Либен, почесав себе шею.
— Да я-то ничего не могу сказать, не поговорив с женой и дочкой. Ты ведь знаешь, дедушка Либен, я всегда советуюсь с домочадцами… Надо и Найдена спросить. Найден человек умный, образованный, семь лет учился!
Хаджи Генчо лгал: у себя в доме он был настоящий шах персидский или какой-нибудь димотикский[30] кадий и никогда ни у кого никаких советов не спрашивал. По правде говоря, у него было совсем другое намерение, а именно: немножко затянуть это не столь уж важное дело, чтобы выпить побольше старого винца.
Долго толковали приятели, но не пришли ни к какому решению, и в конце концов беседа опять перешла на старое вино.
— Это вино пятнадцатилетнее, Хаджи, и не покупное, а из собственного пастушского винограда.
— И много его у вас, дедушка Либен?
— Да ведер тридцать будет…
— Так, значит, завтра я скажу тебе, согласна моя семья на твое предложенье или нет. Завтра зайду этак перед обедом. Прощай, сват!
— С богом, сват! Будь здоров! — отвечал дедушка Либен с улыбкой.