У небольшого арыка, на дне которого чуть пробиралась довольно чистая вода, всадники на минуту остановились. Один за одним они спускались на дно арыка, черпали своими малахаями (войлочными шапками) воду и жадно пили.
— Дайте и мне, — хрипло простонал Батогов, видя, что бандиты, утолив свою жажду, не думают вовсе о своем пленнике и садятся на лошадей.
— Да дайте же, дайте... разбойники, черти вы окаянные!
Батогов настолько еще владел собой, что бранные слова произносил по-русски. Его не слушали и погнали лошадей дальше. Белая лошадь, почему-то утомленная больше других, начала заметно отставать. Ее подгоняли сзади ударами двух нагаек; по временам нагайки, словно нечаянно просвистав над крупом копя, врезывались в спину Батогова. От страшной боли, от невыносимой жажды, пробудившейся с новой силой, при виде того, как другие вдосталь пьют воду, у несчастного позеленело в глазах, стиснутые зубы скрипели, глаза горели каким-то горячечным блеском.
У всех полудиких народов есть общая страсть мучить своих пленных, без всякой для себя надобности. Только корысть заставляет их не доводить эти мучения до конца, до смерти измученного.
А всадники все неслись и неслись. Уже давно населенные места остались позади. В стороне дымились кибитки кочевников; несколько двугорбых, косматых верблюдов паслись в зарослях. Местность была совершенно ровная; вдали синела туманная полоса Сыр-Дарьи.
— Стой! — крикнул узбек в красном кафтане.
Вся партия остановилась.
— Это наши прошли, — указал он на частые следы подкованных конских ног, пересекавшие дорогу.
— А может, и не наши; разве тут мало народу ездит.