А потом ночью, проходя, словно нечаянно, мимо пленника, чистившего хозяйскую сбрую, проговорил тихонько, глядя совсем в другую сторону: «Ты, тюра, не сердись; Юсупка знай, какой дело надо делать!»
Недавно вернулись из небольшого набега на персидскую границу; приглашали с собой и Юсупку. Такому джигиту не приходилось оставаться дома, у которого и кони лучшие по всему окрестному кочевью, и оружие такое, что не всяк еще его и видывал, а слышали, что у русских только такие, да вот еще сказывали проезжие купцы-афганцы, что за теми далекими горами, что прямо на полдень, в Индостане у инглизов такие же ружья делаются.
Да и не раз Юсупка заявлял уже о своей отваге и наездничьей ловкости, и таким лихим джигитом, как мирза Юсуп (его иначе и не величали в аулах), брезгать не приходилось даже самому мирзе Кадргулу.
Батогов, конечно, оставался дома; в эту минуту аул перекочевывал верст за полтораста на новое урочище, и пленник шел при верблюдах мирзы Кадргула вместе с другими рабами и рабынями бия.
Поход на персидскую границу был довольно удачный (спасибо, еще чодоры подсобили). Сами потеряли трех джигитов да одну лошадь, а привезли с собой двадцать два верблюда, семерых персиян, пару ослов крупных, особенных, не таких ишаков маленьких, что в бухарском ханстве, а с добрую лошадь, только потому и узнаешь его, что уши длинные… Еврея одного нашли еще при караване... Двух баб везли с собой, да не довезли: одна дорогой сдохла, а другую так живьем пришлось бросить, потому тоже чуть дух переводила; только ныла, за седлом сидя, и тоску нагоняла, а барышей с нее ни тем, ни другим не предвиделось: стара уже совсем была и зубов во рту столько, сколько колодцев от их аулов к хивинскому хану, всего только четыре.
Прирезать ее хотели, да мирза Юсуп удержал: «Оставьте, — говорит, — зачем ножи пачкать; примета такая дурная есть. А коли надоело везти, то бросьте ее так, пускай сама своей смертью кончается!»
Ну, и бросили. Распустили пояс, которым она была привязана, она и сползла сама; так на песке и осталась одна сидеть среди степи.
Мирза Кадргул очень доволен был этим походом. Первым делом, двух верблюдов, да не персидских, те были худы очень, а из своих велел отобрать, послал с подарками к хану. Это всегда пригодится, на всякий случай, больше для того, чтобы лишних разговоров не было. После этого мирза байгу устроил: шестерых баранов зажарил и кумысу выставил столько, что всяк пил, сколько ему в горло лезло. Выпили-таки достаточно. Сама старшая жена мирзы Кадргула, старая Хаззават, даже рассердилась; глядя на пустые козьи меха и, придя на свою половину, произнесла, указывая на гостей, лежавших врастяжку:
— Ведь не лопнули же, обжоры проклятые!
И к Батогову мирза Кадргул стал немного милостивей, не толкнул его рукояткой нагайки, когда тот сегодня утром держал ему стремя, а прежде без этого редко обходилось; а потом велел дать ему то баранье ребро, которое унесла было из котла хозяйская собака, да, спасибо, бабы вовремя заметили и отняли.