— Только и дело делают, пока их колотишь. Я об свою совсем все руки обколотила...
Больно кольнуло в сердце Батогова при взгляде на эту работницу, и эта новая боль совсем заглушила его прежние страдания.
— Не я один, — думал он. — Может быть, в каждом ауле найдется такая же, как она, такой же, как я, горемыка?
Ему хотелось подъехать к ней поближе, хотелось заговорить с ней. «Она, верно, заговорит по-русски», — думал он; хотелось расспросить ее о многом...
Он видел, как широко, изумленно взглянули глаза несчастной, когда топот проезжавших лошадей заставил ее поднять голову. Ему показалось даже, что эти глаза узнали его; если не его лично, то, по крайней мере, догадались, что видят перед собой товарища, брата по одинаковым страданиям...
— Ну, ну, отставай! — крикнул на него киргиз, ехавший сзади, крикнул и чем-то замахнулся.
— На девок заглядывается тоже, — заметил другой и засмеялся сквозь зубы.
Когда пришлось возвращаться назад, Батогов пристально, с сосредоточенным вниманием, присматривался кругом, ко всем группам, мелькавшим между кибиток, ко всем отдельным фигурам, занятым каждая своим делом. Он думал опять увидеть ту же женщину, ему хотелось опять взглянуть на нее; но сколько он ни глядел, приподнимаясь на высоких стременах своего седла, высовывая голову из-за громадных снопов камыша, привьюченных с обеих сторон его лошади, он не видел никого, хоть сколько-нибудь похожего на эту страдалицу.
Да видел ли он ее? Может быть, это воображение, больное, расстроенное, нарисовало ему этот призрак... Нет, вот та самая кибитка, вот и ступка стоит на том же самом месте, вот пест лежит... А вот и еще что-то лежит маленькое, скорченное, покрытое с головой какой-то рваной конской попоной, лежит и тихо стонет...
Вот об этой-то встрече и думал теперь Батогов, лежа врастяжку, навзничь, закинув руки за голову, неопределенно уставясь глазами в темное ночное небо, по которому, из конца в конец, беспрерывно черкали блестящие падающие звезды.