Небольшая вереница всадников выделилась из этого пыльного облака; то были наши работники, которые маленькой рысцой вели лошадей с водопоя.
Мирза Юсуп шибче зашагал им навстречу.
— Эй ты! — крикнул он Батогову, когда они поравнялись, — давай лошадей сюда!
Батогов свернул немного в сторону; остальные работники поехали шагом, однако все-таки поехали, а не остановились вовсе, и на несколько минут Батогов очутился совершенно наедине, глаз на глаз, со своим преданным джигитом.
— Поверни сюда лошадь! Стремя подержи! — кричал он громко. — Слушай, тюра, — произнес он почти шепотом (Юсуп весь разговор вел довольно оригинально: то говорил тихо, едва слышно, то кричал так, что его за версту все могли слышать; при этом он сильно жестикулировал руками и раза два, ни с того, ни с сего, замахивался нагайкой). — Слушай, тюра, через три дня мирза Кадргул опять на персидскую границу выступает; тебя хочет взять с собой, не езди... Да держи же повод крепче, чертова голова... Скажи, что болен, ногу обрежь себе что ли... Ах ты, собака паршивая!.. А я поеду: мне надо. Здесь меня дожидаться будешь... И как это тебя не бить, скота эдакого!.. Новая луна как поднимется, тогда дело делать будем; я все уже узнал, что нужно, и дорогу нашел настоящую... А этого хочешь! — (Юсуп с размаха ударил нагайкой по седлу). — Я для этого и ездил эти две недели, — добавил он тихо.
Джигит медленно, с достоинством, взбирался на седло. Батогов, подавая ему поводья от другой лошади, успел сообщить ему в это время о той женщине, которую встретил в соседнем ауле, и просил Юсупа узнать о ней все, что только было можно.
Подозрительно поглядел Юсуп на своего тюра, сказал, что узнать можно, что узнать, пожалуй, нетрудно, да только время ли о чужой голове думать, когда свою поскорее уносить надо... Выругал еще раз громко Батогова, примерно ткнул в загривок и с места в карьер поскакал в сторону, долго еще мелькая вдали своим красным халатом. А Батогов побрел пешком в аул, где уже поднимались высокие столбы дыма: там варили баранью шурпу (род похлебки) на завтрак проголодавшимся джигитам.
Днем Батогов не видал своего Юсупа; он целый день пропадал где-то и только поздно ночью вернулся в аул мирзы Кадргула.
Весь день нетерпение мучило бедного пленника. Недаром так болезненно отозвался на нем тот страдальческий взгляд, которым встретила его работница в соседнем ауле. У него сердце сжалось от какого-то странного предчувствия. В его мозгу копошилась страшная догадка.
Этот день также монотонно прошел, как и другие, и когда ночью мирза Юсуп, проходя мимо Батогова, сказал ему: «Юсупка все узнал. Будет завтра случай и тюра все узнает», то Батогов, совершенно забывшись, рванулся к нему с расспросами, но тотчас же опомнился, увидев, как его Юсупка спокойно пошел дальше, не обращая никакого внимания на волнение Батогова.