Неловко шагая в своих широких кожаных шароварах, вовсе не приспособленных к нашей ходьбе, в красном расшитом халате, в тюрбане из красного же куска шерстяной ткани, подходил к столу молодой туземец, по типу — узбек, оставляя на песке дорожки глубокие следы острых металлических каблуков. Это был очень красивый парень с яркими белыми зубами, способными жевать свинцовые пули, с едва пробивающимися усами, с веселой, хотя несколько глуповатой улыбкой.
— А, здравствуй, приятель! — произнес Хмуров, по-видимому, узнав джигита.
— Аман, — отвечал тот и обратился к Перловичу. — Эй, тюра! Мой тюра зовет; вон там. — (Джигит указал рукой к воротам сада). — «Поди, Юсуп, скажи Перлович-тюра, чтоб сейчас пришел», — говорил он ломаным русским языком.
— Это Батогова джигит, — объяснил Хмуров в ответ на вопросительный взгляд Марфы Васильевны.
Джигит пристально смотрел на русскую женщину; улыбка его росла все шире и шире.
— Эх! Хорош марджа...[4] якши ой! ой! — бормотал наивный узбек.
— Вот и этот тоже, — произнесла Марфа Васильевна и расхохоталась.
Перлович встал и отвел джигита в сторону. Он несколько минут говорил с ним вполголоса и закончил словами:
— Завтра утром... так и скажи... завтра.
После этого джигит пошел к воротам, оглянувшись раза два на Марфу Васильевну.