Тальник и камыш трещали кругом и глухо топотали по замерзлой земле тысячи копытчатых ножек.
— Гей, гей! — кричал Гайнула.
— Гей, гей! — отзывался ему с другого конца Гассан, и громко хлопали длинные кнуты, сбивая высохшие вершинки кустарников.
Сплошными волнами двигалась эта отара (стадо) и, казалось, негде было больше просунуть кулака между плотно прижавшимися на ходу друг к другу, курчавыми, живыми телами баранов. К вечеру становилось дело, и аулы дымились в синеющей лощине.
В одном только месте, далеко еще впереди, разделялись надвое живые волны, огибая какое-то, словно волшебное пространство, и снова смыкались вплотную, мало-помалу подвигаясь вперед.
— Что там за диковина? — думал Гайнула, и начал всматриваться.
— А там что-нибудь да есть, — думал Гассан и даже руку приложил к глазам, чтобы разглядеть получше.
Обоим им хотелось узнать, в чем дело, и оба они повернули лошадей в ту сторону. Ближе и ближе съезжались они, врезываясь в самую гущу отары и, наконец, съехались вместе. Съехались как раз около того диковинного места и переглянулись.
— Видишь что? — сказал Гайнула и сплюнул.
— Дохлятина, — произнес Гассан и, засунув руку под малахай, стал чесать всей пятерней свой бритый затылок.