В условленный день Макаров, Крылков и я пошли в деревню, там ожидал нас Оченин и Станкевич. Последний сообщил нерадостную новость: у него открылась старая рана на ноге, что сильно мешает ему в ходьбе.
Сначала были самые невинные разговоры, а потом мы незаметно перешли к делу. Осторожно мы спросили Крылкова о неудачном его побеге. Он поведал нам все свои похождения: где и как он шел, как попался в руки пограничникам. Подвыпив, Крылков сказал, что скоро снова пойдет в Альпы. Но на этот раз он собирается итти один. На вопрос Оченина, не возьмет ли он его с собой, Крылков ответил отрицательно. На этом закончился наш разговор, мы скоро разошлись.
Общаясь с солдатами других национальностей, изредка заглядывая в газеты, мы знали о положении в России несколько больше, чем многие остальные наши лагерники, и старались рассказать им, что знали. Солдатам такие беседы нравились. Они жадно слушали и все тесней сближались с нами. Это заметили капитан Бушико и его помощник Дюбуа. Они стали больше обращать внимания на нас, старались войти к нам в доверие. При встречах вели разговоры о России, пытаясь узнать наши симпатии, взгляды. Мы догадались, в чем дело, поняли заигрывание офицеров и держали, как говорится, ушки на макушке.
Иногда офицеры вызывали к себе меня или Макарова, угощали вином, сигаретами, стараясь подробнее узнать о настроении солдат. Изредка Бушико заводил речь о фронте и спрашивал, как мы смотрим на это. Мы отвечали, что солдаты на фронт не пойдут.
– А если бы вы начали их уговаривать? – вдруг спросил Бушико. – Они послушают вас?
– Кажется, нет.
Мы понимали, чего добивался поручик. Да он и сам не скрывал своих намерений. Однажды он прямо сказал:
– Если сумеете уговорить солдат пойти на фронт, будете произведены в офицеры.
Все слышанное от Бушико мы передавали Оченину и Станкевичу, соблюдая всяческую осторожность. Мы знали, что офицеры следят за нами, и очень жалели, что оказались на особом счету у начальства.