– А здорово ты поддалась, – проговорил он немного погодя не то с сожалением, не то с желанием кольнуть ее. – Бароха была первый сорт, девяносто шестой пробы, хоть в цирке показывай, а теперь смотри – ни тебе мяса, ни тебе фасона. Нос как у тебя вытянулся! Как у петрушки! На кого ты похожа?! Холера!..
– А я виноватая?
В правом глазу у нее показалась слезинка.
– Скучно тебе, должно быть, с этими жлобами. – И он указал на соседей-больных.
Часть больных лежала на койках, часть расхаживала по палате.
– Очень даже, Сенечка. Все кряхтят, охают.
– Дармоеды!.. Послать бы их в трюм или в котлы поработать! А хорошо бы теперь, Лизка, посидеть в «Испании» под машиной и «Устю» послушать? – проговорил он мечтательно. – Ты как думаешь?
– Хорошо!
Глаза ее заблестели, и на алебастровых впалых щечках выступили розовые пятна.
– А когда ты выхильчаешься отсюда?