Дикарь пригорюнился.
Канун зимы, осень. Поздняя, дождливая.
Низко-низко нависли над портом облака и туманы.
Они ползут, окутывая серым флером всю набережную, вросшие в бухты суда, баржи, маяк, брекватер, каждый тюк, каждую громаду угля, черепицы и клепок, – и все рисуется в неопределенных чертах, в дымке.
С моря подул ветер.
Злой, буйный, он рыщет, забираясь в трюмы к угольщикам, полежалыцикам, смольным, забираясь на газовую, где, скорчившись, жарят у трубки свою ветошь два-три тряпичника, в пакгаузы и в обжорку.
Он рыщет, отрывая слабо привязанные к набережной шлюпки, опрокидывая тюки и ящики.
– Осень, осень! – гудит, напевает ветер.
Мрачно глядит дикарь на темный горизонт над рейдом, на темную зыбь моря, на падающие с неба дождевые капли. И текут по его щекам слезы.
Бедный! Он плачет по теплу, по солнцу.