– Как ты бываешь забавен, Жан! – засмеялась Генриетта. – Стану я беречь клочок бумаги. Ты знаешь, что я рву все письма и записки и даже любовные послания, которые я получаю. Я делаю это для того, чтобы успокоить тебя, моего ревнивца. Впрочем, поищи сам, – равнодушно добавила она.
Кутайсов произвел в квартире Генриетты самый тщательный обыск. Он рылся и шарил всюду, где только, как он мог предполагать, найдется потерянная им записочка, но разумеется, что все его поиски были безуспешны.
С замирающим от страха сердцем и с сильным дрожанием в коленах явился в этот вечер Кутайсов к государю.
– Ведь сказано было тебе, – сказал Павел Петрович, – чтоб ты приехал сегодня, но лишь пораньше, а ты, братец, запоздал, – внушительно заметил государь.
У Кутайсова отлегло от сердца.
– А ту записку, которую я послал вчера вечером через тебя Ростопчину, он мне еще не возвратил… Поторопи его. Не люблю я проволочек, – с досадою проговорил император.
На этот раз испуг Кутайсова был еще сильнее прежнего. Теперь слышалось не только роковое для него слово «записка», но и шла речь о таких обстоятельствах, которые очень легко могли напомнить государю о данном им Кутайсову приказании – возвратить записку касательно брака Скавронской с графом Литтою.
Не только в этот вечер, но и во все следовавшие за тем дни Кутайсов был в страшном беспокойстве при свиданиях с государем. Какое-нибудь отдельное слово или малейший намек, как казалось Кутайсову, могли напомнить Павлу Петровичу о не полученной им обратно записке, бросали Ивана Павловича то в жар, то в холод.
Однако, на счастье Кутайсова, дело обошлось благополучно. У государя вышло из памяти отданное им приказание, но немало под влиянием беспрестанных опасений выстрадал в это время его любимец по милости очаровательной Генриетты.