Чарыев быстро овладел вниманием зала, хотя говорил он тихо, неторопливо, как бы беседуя с каждым в отдельности.
— Напрашивается вопрос, — продолжал он, — сможет ли коллектив оказать такое доверие человеку, который сам не доверяет коллективу своих помыслов, скрывает от него пусть даже самые хорошие намерения и тем самым вольно или невольно противопоставляет себя товарищам? А так именно и получилось с Давлетовым.
Ашир взглянул на Светлану, поймал ее ответный взгляд и отвернулся. Следя за лицом Чарыева, освещенным ровным светом люстры, он заметил, как брови у него опустились и сомкнулись в темную линию. Лицо парторга стало непримиримо строгим.
— Поступок его достоин строгого осуждения. — Чарыев шатнул вперед, будто хотел пройтись между рядами скамеек, но только провел ладонью по краю стола президиума и склонил набок голову, словно к чему-то прислушиваясь. — Строгого осуждения… — повторил Чарыев. — Всем нам радостно, что Давлетов знает своё дело, еще более радостно, что он за короткое время освоил вторую специальность — формовщика. Но этого сегодня недостаточно. Мало получить специальность, нужно настойчиво воспитывать в себе качества, достойные строителя коммунизма. Этим качеством прежде всего является уважение к коллективу. Только тогда добьешься в жизни успеха, когда живешь с товарищами одними мыслями, общими стремлениями.
Парторг посмотрел на Ашира, славно желая убедиться в чем-то, и добавил:
— Я уверен, что комсомолец Давлетов прислушается к тому, что тут высказали сегодня его искренние друзья!
Ашира не заставляли говорить, однако он видел, что этого от него ждут. И не просто выступления, а, как ему казалось, каких-то особенных, покаянных, клятвенных слов. Но таких слов у Ашира в мыслях как раз и не было. Судили его строго, самым строгим судом — судом чести, но удивительно — он не чувствовал себя ни униженным, ни подавленным. От тревожного ощущения неизвестности, с которым он пришел на собрание, ничего не осталось. Теперь в нем жило другое чувство, чувство ответственности перед товарищами за свои дальнейшие поступки, за свою работу. Он словно очистился, освободился от ка- кого-то тяжелого, ненужного груза, давившего ему на плечи. С его лица сошло хмурое облако.
— Оправдываться, товарищи, я не буду, — начал он. — Виноват и вину свою понял… Правильно мне выговор записали. Но я на работе оправдаюсь, обязательно!.. — Он так и не нашел торжественных слов, он говорил то, что подсказывало ему сердце. — А машинку, чтобы резать проволоку, мы сделаем, вы только помогите мне. Вместе мы ее быстро сделаем!
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Я знаю— город будет, я знаю — саду цвесть, когда такие люди в стране в советской есть! В. МАЯКОВСКИЙ