Однажды ясным солнечным днем по украшенной липами Пэлл-Молл к их дому на отличных лошадях подъехали лорд Джордж Харуэлл и старый мистер Рив. Хотя Фентон слабо разбирался в лошадях, виденные им до сих пор в Лондоне семнадцатого века казались ему беспородными и годными, возможно, для тяжелой кавалерии, но никак не для скачек в Ньюмаркете.
Когда лошадей отвели в конюшню, Фентон провел гостей в длинную полутемную гостиную, где висели портреты предков сэра Ника, изображенных на дереве, а не на холсте. Последним из них был портрет отца сэра Ника, под которым, согласно его желанию, висели шпага и латы.
Фентон подумал, что это зрелище должно понравиться старому кавалеру, что соответствовало действительности. Тем не менее, стоя перед портретом и сняв широкополую шляпу, скрывавшую его лысую макушку, с которой, как на изображениях святых, свисали на плечи длинные волосы, мистер Рив, чье тяжелое дыхание сотрясало его огромный живот, казался несколько обеспокоенным.
Джордж, усевшись за длинный стол, перешел прямо к делу.
— Ник, — начал он, — ты знаешь, какой сегодня день?
Фентон отлично это знал, так как каждый день отмечал и вычеркивал в книжечке, хранившейся в запертом ящике стола в кабинете. Хотя он молился, чтобы после изгнания из дома Китти Лидии больше не грозила никакая опасность, в глубине души он понимал, что это могло быть вовсе не так. Такой вариант оказался бы слишком простыми и ясным.
— Сегодня, — ответил Фентон, — 19 мая.
— Вот именно! — воскликнул Джордж, постучав пальцами по столу. — Сегодня утром милорда Шафтсбери с презрением изгнали из Совета его величества и велели ему удалиться из Лондона, в точном соответствии с твоим предсказанием.
— Ну? — осведомился Фентон, уставившись на полированный стол.
— Об этом говорят, — продолжал Джордж, — в каждой таверне и кофейне от «Борзой» до «Гэррауэя» (первая находилась в Черинг-Кроссе, вторая — около Корнхилла). Причем главным образом чешут языки члены «Зеленой ленты».