— Слушай меня, женщина!.. — начал он и остановился, словно атакующий отряд кавалеристов, встреченный тучей стрел.
Сидя в дальнем конце кровати, Лидия протягивала к нему руки. Губы ее дрожали, по щекам текли слезы. Подбежав к кровати, Фентон крепко обнял ее.
— Это моя вина! — воскликнули оба. В дальнейшем слушатель мог бы различить только невнятное бормотание, так как Фентон и Лидия одновременно осыпали себя упреками, именуя себя презренными созданиями, недостойными даже взгляда порядочного человека.
В коридоре Джайлс с сардонической усмешкой на лице терпеливо приколачивал гобелен к дверному проему, забивая гвозди так легко, что его не слышала даже Джудит Пэмфлин, и думая, сколько времени понадобится Большому Тому, чтобы починить дверь.
После бурного примирения Фентон и Лидия перешли к нежностям, тихо шепча их друг другу, пока догорала последняя свеча.
Они говорили о том, какими были глупцами, и бессчетное число раз клялись в вечной любви, обещая больше никогда-никогда не ссориться… Все это нам хорошо известно, ибо говорится во все века.
На следующее утро они встали только после полудня. Фентону нужно было сходить по делам в Сити. В дневнике он отметил дату. «7 июня».
День был слишком жаркий даже для лета, над городом низко нависли серые облака. Несколько раз из конюшен доносился какой-то шум, и Фентон послал узнать, в чем дело. Как правило, он держался от конюшен подальше. Будучи в прежней жизни не более чем сносным наездником, Фентон не разбирался в лошадях, как, несомненно, это делал сэр Ник, и боялся совершить ошибку.
Дик, мальчик-конюх, доложил, что одна из упряжных лошадей заболела, но коновал, безусловно, ее вылечит. Фентон распорядился оседлать Красотку, его черную кобылу, и привести ее к парадному входу.
Так как Большому Тому каким-то чудом удалось до полудня починить дверь в спальню, Фентон перед уходом дал Лидии указания: