И, когда почтальон Валенюк проходил утром мимо школы, ребята выбегали навстречу ему и кричали:
– А Черемышу нет?
– Есть – заказное спешное, – неизменно отвечал почтальон, – только еще чернила не просохли. В Москве лежит, сохнет.
Но изредка действительно оказывалось письмо из Москвы. Ребята вносили в класс, вырывая друг у друга, конверт, в обратном адресе которого значилось: «Кл. Черемыш». Гешка никогда не читал письма в классе. Он уносил к себе в детский дом и там, в укромном уголке, за печкой, прочитывал.
– Ну, что пишет? – интересовались на другой день ребята. – Никуда не летит?
Но Гешка отмалчивался.
Так каждое письмо окутывалось некоей тайной. И вообще ребята чувствовали, что в отношениях между Гешкой и его знатным братом есть какой-то секрет, который Гешка ни за что никому не выдаст. Впрочем, он охотно рисовал для ребят цветными карандашами портреты своего брата. У него была богатейшая коллекция фотографий знамени– того летчика. Он аккуратно вырезал их из журналов. У Климентия на портретах был просторный лоб и широко поставленные глаза. От этого меж бровей, над переносицей, выпирал выпуклый треугольник, и глаза смотрели упрямо, широким и зорким оглядом. Климентий Черемыш, коренастый и смуглый, улыбался, выглядывал из люка самолета, кого-то приветствовал.
И слава брата была так неотделима от Гешки, что даже Евдокия Власьевна говорила иногда на уроках:
– Черемыш, Черемыш, сиди как следует! Ай-ай-ай!.. Стыдно! А еще, брат героя! Не подобает тебе…
