Федорова была готова.
Проверив ее обмундирование и парашюты, я сел в самолет и вырулил на взлетную полосу.
В 16 часов мы поднялись в воздух.
Большими кругами я постепенно набирал высоту, и скоро легкая дымка заслонила от нас землю с аэродромом, с пригородами Ленинграда. Лед был уже дрябл, и в больших разводьях Финского залива, точно в зеркале, сверкало красноватое солнце.
Стало холодно — термометр показывал минус 38°, а стрелка альтиметра пошла уже на седьмую тысячу метров.
Пройдя еще один круг, я решил, что высота достаточна, и поднял руку. Укутанная в меховой комбинезон, слегка опушенный инеем, Федорова сквозь очки следила за моей командой.
Я вторично поднял руку.
Сняв очки, она встала во весь рост, и через мгновенье я увидел, как она перекувырнулась в воздухе.
Купол парашюта распахнулся вяло — до того разрежен был на этой высоте воздух. Несколько десятков метров она падала вместе с полураскрывшимся, вытянувшимся во всю длину парашютом, пока наконец сильный рывок не прекратил падения. Купол раскрылся — начался спуск.
Приземлилась она в деревенском саду, в 20 километрах от места, где оставила самолет.