Окончательно убедившись, что в роще немцев нет, и выставив на всякий случай охрану, Травкин снял со спины Бражникова рацию и передал первую радиограмму.
Он долго не мог добиться ответа. В эфире раздавался треск и смутный гул, доносились обрывки разговоров и музыки, а по соседству со своей волной он уловил твердую и жесткую немецкую речь. Услышав ее, Травкин невольно вздрогнул: такое близкое соседство волн, казалось, может открыть немцу тайну Звезды.
Наконец он услышал неявственный отклик — голос, твердивший одно и то же слово:
— Звезда. Звезда. Звезда. Звезда…
И Травкин и далекий радист Земли — оба радостно вскрикнули.
— Передаю, — сказал Травкин. — Двадцать один Филин два. Двадцать один Филин два.
Далекая Земля, помолчав, сообщила, что она поняла. Хорошо поняла.
— Много, очень много двадцать один, — твердил Травкин, — только что прибывшая двадцать один.
Земля и это поняла и повторила, как эхо: «Много, очень много двадцать один».
