— Ищи ответ в своем сердце, — прошептала она, и рука ее дрогнула в моей руке.
Я посмотрел на Отоми: она была прекрасна! Я подумал о ее преданности, о ее самоотверженности, не отступившей перед самой ужасной из смертей, и дуновение нежности, сестры любви, коснулось моей души. Но даже в этот миг передо мной встал английский сад, образ девушки-англичанки, с которой я простился под дитчингемским буком, и я вспомнил клятвы, которыми мы тогда обменялись. Я знал, что она была жива к верна мне. И я подумал, что, пока я жив, я должен хранить ей верность, хотя бы в душе. Мне придется жениться на этих индеанках, и я женюсь на них, но если я хоть однажды скажу Отоми, что люблю ее, я нарушу клятву. А Отоми нужна любовь, и на меньшее она не согласится. И как я ни был взволнован, как ни велико было искушение, я не сказал ей слов, которых она ждала.
— Присядь, Отоми, — проговорил я. — Присядь и выслушай меня. Ты видишь этот золотой перстень?
Я снял с пальца Лилино колечко и показал ей:
— Видишь надпись внутри кольца?
Отоми кивнула головой, но не произнесла ни слова. В глазах ее я увидел страх.
— Я прочту тебе эту надпись, Отоми, — сказал я и перевел на ацтекский язык трогательное двустишие:
Пускай мы врозь,
Зато душою вместе.
Только тогда Отоми заговорила.
— Что означает эта надпись? — спросила она. — Ведь я понимаю только наши письмена-рисунки, теуль.