И Ван Помещик терзался тем сильнее, что не мог справиться со своими желаниями, хотя теперь, когда ему было под пятьдесят, он честно старался поменьше тратить на женщин. Но от этой сладости он так и не мог избавиться и не желал прослыть скрягой у женщин, когда у него появлялась новая привязанность. Кроме этих двух женщин в доме, у него была еще временная жена, певица, которая жила в другой части города. Она присосалась к нему, словно пиявка, и не отпускала его, угрожая покончить с собой и говоря, что любит его больше всего на свете; она то плакала у него на груди, то запускала свои острые ноготки в толстые складки жира на его шее и висла на нем так, что он не знал, как от нее отделаться, хотя она надоела ему.
С нею вместе жила старуха-мать, сущая ведьма, и та, в свою очередь, визжала:
— Как же ты можешь бросить мою дочь, когда она отдала тебе все? Как же она будет жить теперь, когда все эти годы она жила с тобой и бросила театр, и голос у нее пропал, и другие заняли ее место? Нет, я этого так не оставлю, я подам жалобу судье, если ты ее бросишь!
Это очень испугало Вана Помещика, так как он боялся, что весь город станет смеяться над ним, услышав на суде бесстыдные речи старухи, и он торопливо доставал сколько у него было серебра. Заметив, что он боится, обе женщины сговорились и пользовались каждым случаем, чтобы поднять вой и плач, зная, что он поторопится дать им денег, стоит им только заплакать. А всего непонятнее было то, что, нажив себе столько забот, этот большой, толстый и бесхарактерный человек никак не мог из них выпутаться, и снова поддавался соблазну, и где-нибудь на пиру нанимал себе новую певицу, хотя, вернувшись домой и придя в себя на следующий день, он стонал и проклинал свое безумие и похотливость.
А теперь, размышляя обо всем этом в те недели, когда находился в унынии, он сам испугался своего равнодушия к жизни, он даже ел теперь гораздо меньше прежнего, и, заметив, что охота к еде у него пропала, он испугался, как бы не умереть раньше времени, и сказал себе, что нужно освободиться хотя бы от половины своих забот. И он решил, что продаст большую часть земли и станет жить на серебро и тратить то, что ему принадлежит, а сыновья пусть сами позаботятся о себе, если им недостанет наследства. И ему пришла в голову мысль, что не стоит человеку отнимать у себя ради тех, кто будет жить после него. Он решительно поднялся с места, пошел к среднему брату и сказал:
— Нет, у помещика слишком много забот, и такая жизнь не по мне; я горожанин и люблю досуг. И положение и годы мои уже не те, мне не под силу ходить в поле во время посева и жатвы, а если буду ходить, то непременно умру от жары или от холода. Мне не приходилось жить с простонародьем, и они обманывают меня во всем, что касается земли и работы, и мне за ними не углядеть. Вот о чем я попрошу тебя. Замени мне управителя, продай добрую половину моих земель, а потом дай мне денег, сколько понадобится, а остальные отдай в рост и освободи меня от этой проклятой земли. Другую же половину я оставлю в наследство сыновьям. Ни один из них не хочет мне помочь, и когда я посылаю старшего сына, чтобы он вместо меня пошел в поле, ему вечно некогда: то он спешит на свидание с приятелем, то у него болит голова. Если так пойдет и дальше, мы умрем с голода. Одни только арендаторы наживаются с земли.
Ван Средний посмотрел на брата и, презирая его в душе, вслух оказал вкрадчиво:
— Я тебе брат и ничего не возьму с тебя за хлопоты, и продам землю тому, кто даст за нее больше других. Только ты должен сам назначить крайнюю цену каждому участку.
Но Вану Помещику хотелось поскорее развязаться с землей, и он поторопился сказать:
— Ты мой брат, — продавай за ту цену, какую сочтешь справедливой. Неужели я не поверю родному брату?