Скоро вошел, едва держась на ногах, старый правитель в сопровождении двух солдат, вошел, весь дрожа, в наброшенном кое-как халате. Он в удивлении оглядывал зал, не видя ни одного знакомого лица. Нет, даже те из слуг его, которые возвратились на свои места, отвернулись в сторону, когда он вошел, и старались выискать какой-нибудь предлог, чтобы уйти, будто бы по делу. Кругом вдоль стен зала видны были только лица солдат, и у каждого из них было ружье, и все они были преданы Вану Тигру. Тогда старый правитель поднял глаза, сморщенные губы его посинели и задрожали, и рот раскрылся: на возвышении сидел Ван Тигр с нахмуренными бровями, свирепый и грозный с виду, а рядом с ним какая-то женщина, которой старый правитель до сих пор никогда не видел, и слышать о ней ему тоже не доводилось, и он не понимал, откуда она могла взяться! Он стоял, дрожа и робея, совсем приготовившись к смерти, — вот как должна была кончиться его жизнь, а ведь он был человек мирный и когда-то изучал Конфуция!
Тогда Ван Тигр обратился к нему по привычке грубо п резко, почти невежливо:
— Теперь ты в моих руках и должен слушаться меня, если хочешь жить здесь попрежнему. Завтра мы выступаем в поход против войск этой провинции, и ты пойдешь вместе с нами; и когда мы встретим войско, ты первый выйдешь навстречу генералу, и вместе с тобой пойдут двое из моих людей. Ты скажешь ему, что назначил меня своим военачальником, что я спас тебя во время бунта в ямыне и что я остался при тебе по твоему желанию. Мои люди будут слушать, что ты говоришь; если хоть одно слово ты скажешь не так — тебе конец, оно будет твоим последним словом. Но если ты скажешь то, что нужно, и так, как я тебе велел, — можешь вернуться и попрежнему занять свое вместо на этом возвышении, и достоинство твое не пострадает. Незачем разглашать, кому принадлежит власть в здешнем ямыне, потому что я вовсе не собираюсь оставаться военачальником какой-то маленькой области и, пока ты будешь делать, что я велю, не допущу, чтобы кто-нибудь другой занял твое место.
Что оставалось делать слабому старику, как не дать свое слово? И он сказал со вздохом:
— Ты поддел меня на острие своей пики. Пусть будет так, как ты говоришь. Я — старик, и у меня нет сына, мне не из-за чего дорожить жизнью.
Он повернулся и вышел, и, шаркая и вздыхая, побрел на свой двор, к старой своей жене, которая безвыходно сидела дома. Сыновей у него и вправду не было, потому что двое детей, которых она ему родила, умерли, еще не выучившись говорить.
Неизвестно, вышло бы все так, как задумал Ван Тигр, или нет, но судьба снова ему помогла. В полях весна была в разгаре, снова налились почки на ивах, и персиковые деревья быстро оделись пышным цветом. Крестьяне сняли зимнюю одежду и, голые до пояса, снова работали в поле, и радовались, чувствуя мягкий ветерок и теплое, ласковое солнце на своем теле; военачальники пробудились тоже, и всю страну охватила весенняя тревога. И военачальники пробудились, полные воинственного задора, и рвались в битву; все старые нелады были обновлены и очищены от ржавчины, и старые споры обострились снова; каждый из военачальников пылал жаждой славы и стремился добиться лучшего места, пока весна не пришла к концу.
А в это время столица всей страны находилась в руках человека слабого и неспособного, и многие военачальники смотрели на столицу жадными глазами и думали, что овладеть ею было бы нетрудно. Одни подсчитывали людей, стоявших у них поперек дороги, другие уже заключили между собой союз и советовались о том, как захватить власть над страной, прогнать из столицы чужого ставленника и посадить туда человека по своему выбору, который служил бы их целям.
Среди этих военачальников Ван Тигр был покуда одним из самых незначительных, и более важные из них едва его знали, разве только на каком-нибудь сборище или пиршестве, где военные передают друг другу разные слухи, кто-нибудь из них говорил:
— Слышали вы про того начальника, который откололся от своего старого генерала и основался в такой-то провинции? Говорят, он хороший воин, а зовут его Тигром за вспышки гнева и лютый нрав и за густые черные брови.