Ван Тигр бывал жесток только в гневе, а плох тот военачальник, который может убивать только разгорячившись, так как путь к славе идет через убийство, и Ван Тигр знал, что слабость его в том, что он не может убивать хладнокровно и равнодушно, когда это нужно для дела. Он считал слабостью, что недолго гневался на народ, и говорил себе, что простой люд следовало бы ненавидеть за тупость и упрямство, за то, что они не додумались сами, как открыть ему ворота. И все же, когда его солдаты пришли к нему и робко попросили съестного, он закричал на них в припадке ярости и боли:
— Как, вы грабите, а я вас должен кормить?
На это они ответили: «Во всем городе нет ни горсти зерна, а мы не можем питаться золотом, серебром и шелком. Это мы нашли, а съестного здесь нет, и крестьяне еще боятся итти в город со своими запасами».
И Ван Тигр страдал и был мрачен, так как понимал, что они говорят правду, и не мог не приказать, чтобы их накормили, хотя приказ этот он отдал как нельзя более сердитым голосом. И вдруг он услышал, как какой-то дюжий, неотесанный солдат крикнул грубо:
— Ну, бабы здесь тощие, будто ощипанные куры, и от них нет никакого удовольствия!
Тогда жизнь сразу стала ненавистна для Вана Тигра, он ушел и сел один в комнате и долго стонал, прежде чем овладел собой. Он вспомнил о прекрасных землях и о том, что он укрепил свою власть и в этой войне более чем вдвое расширил свою область; говорил себе, что это его ремесло и единственное средство добиться славы, а больше всего думал он о своих двух женах и о том, что от одной из них у него, верно, родится сын, и говорил в сердце своем:
— Неужели ради сына я не перенесу того, что другие будут страдать три коротких дня?
Так он крепился три дня и сдержал данное им слово.
Но на рассвете четвертого дня он поднялся рано со своего бессонного ложа и отдал приказ трубить в трубы по всему городу, и это был знак всем его солдатам, что пора кончать грабежи и возвращаться под начало Вана Тигра. И оттого, что в это утро он казался грознее и суровее, чем обычно, и черные брови его то супились, то расходились над переносицей, никто не посмел его ослушаться.
Да, никто, кроме одного человека. Выходя за ворота, которые все три дня простояли крепко-накрепко запертыми, Ван Тигр услышал негромкий крик в переулке рядом, и, став теперь болезненно чувствительным к таким крикам, он повернул и большими шагами направился туда посмотреть, что там случилось. В переулке он увидел одного из своих солдат. Тот возвращался в отряд, но по дороге заметил у проходившей мимо старухи тоненькое золотое колечко на пальце — жалкое, ничтожное, дешевое колечко, потому что старуха была женой какого-нибудь ремесленника, у нее не могло быть хорошей, дорогой вещи. Но солдат не мог устоять против желания захватить еще один кусочек золота и дернул старуху за руку, а та жалобно закричала: