Это была правда, она была бездетна и всегда питала к детям какую-то странную ненависть, особенно, когда прошло ее время рожать. Тогда Ван Помещик, который пришел вместе с братом, сказал, чтобы успокоить ее:
— Нет, нет, мы откроем другие ворота, и ему незачем будет ходить мимо тебя!
И Лотос закричала по-старому сварливо:
— Я не помню, какой это сын у моего старика! Не тот ли, что заглядывался на бледную мою рабыню, а потом убежал из дому, когда мой старый дурак взял ее себе?
Братья переглянулись растерянно, так как ничего об этом не слыхали, и удивились ее словам, и Ван Помещик сказал поспешно, так как Лотос к старости стала бесстыдна и распущена на язык и так говорила о своей прежней жизни, что братья не позволяли детям подходить к ней близко. Она уже не отличала пристойного от непристойного, и вся ее былая распутная жизнь иной раз пузырями выступала на губах, и потому он сказал:
— Мы ничего об этом не знаем. Брат наш стал теперь славным полководцем, и он не потерпит таких речей, которые порочат его честь.
Но Лотос, услыша это, рассмеялась и, сплюнув на черепичный пол, закричала:
— Ох, вы, мужчины, все вы носитесь со своей честью, да нам-то, женщинам, известно, какая она у вас ненадежная!
И она прислушалась, смеется ли Кукушка, и окликнула ее: «А, Кукушка?», и Кукушка, которая всегда была неподалеку от госпожи, начала вторить ей дребезжащим и визгливым смехом, довольная тем, что эти немолодые уже люди, почтенные и уважаемые в своем кругу, приведены в такое смущение. Братья же поторопились уйти, чтобы отдать слугам распоряжения обо всем, что следовало сделать.
Когда все было готово, приехал Ван Тигр со своими домашними и занял на эти дни тот двор, где жил его отец. Теперь этот двор казался ему пустым, и он не чувствовал в нем ничьего присутствия, кроме своего и сыновнего; теперь он мог забыть, что прежде здесь кто-то жил, кроме него и его сына.