И говоря, он старался крепко сжимать губы, но зрелище в самом деле было печальное, а губы его дрожали, несмотря на все усилия сдержаться.
Вану Тигру хотелось бы сказать сыну что-нибудь утешительное, но его удивили такие слова: ему ни разу не приходило в голову, что эти простые люди страдают так же, как мог бы страдать он сам на их месте. Он знал, что каждый человек родится в своем сословии и ни один не может стать на место другого. Ему не совсем понравились слова сына, потому что военачальник не должен быть слишком мягок сердцем и страдать за каждого, кто терпит бедствия. И Ван Тигр не мог придумать ничего утешительного, потому что в эти дни были сыты одни только вороны, которые вились над водой, медленно описывая широкие круги, и он сказал только:
— Все мы одинаковы перед жестокой волей небес.
После этого Ван Тигр оставил сына в покое; он понял, о чем думает мальчик, и больше его не расспрашивал.
XXVII
За время путешествия Ван Тигр не раз пожалел о том, что ему нельзя было оставить сына дома. Но он не отважился на это, боясь, что среди его солдат есть скрытое недовольство, после того, как он приказал убить тех шестерых. Однако брать его с собой к дядям во двор он опасался почти столько же, сколько оставлять его здесь под угрозой смерти. Он боялся распущенности племянников, боялся грубого корыстолюбия, свойственного торговцам. И потому он приказал воспитателю сына, который также ехал с ним, и человеку с заячьей губой ни на минуту не оставлять молодого господина одного, а кроме того выбрал десять старых самых испытанных солдат, чтобы они днем и ночью оставались при его сыне; сыну же сказал, что он и здесь должен также сидеть за книгами, как дома. Но он не отважился сказать ему: «Сын мой, ты не должен бывать там, где есть женщины», так как не знал, думает ли мальчик об этом. Все эти годы, что сын прожил вместе с Ваном Тигром на его дворах, там не бывали женщины — ни служанки, ни рабыни, ни распутницы, и мальчик не знал ни одной женщины, кроме матери и сестер, а за последние годы Вам Тигр не пускал его одного даже к матери, когда он изредка ходил навещать ее по долгу сына, и посылал телохранителя вместе с ним.
Так ревновал Ван Тигр своего сына, — ревновал его больше, чем другие мужчины ревнуют своих возлюбленных.
И все же, вопреки всем тайным страхам, это была сладкая минута для Вана Тигра, когда он въезжал в ворота братьев и сын ехал рядом с ним. Почему-то Вану Тигру захотелось, чтобы портные его и швецы сшили для сына точно такое же платье, как у него самого, и на мальчике была точно такая же куртка из заграничного сукна с такими же золочеными пуговицами и погонами на плечах и такая же фуражка со знаком на ней, как и у Вана Тигра. Ко дню рождения мальчика, когда ему исполнилось четырнадцать лет, Ван Тигр послал человека в Монголию, и тот отыскал двух совершенно одинаковых лошадей, — только одна из них была поменьше, а другая покрупней; обе крепкие и темно-рыжей масти, — теперь даже лошади у них были одинаковые. Для слуха Вана Тигра было самой сладкой музыкой, когда народ на улицах кричал, останавливаясь поглядеть на проезжавших солдат:
— Глядите, вот старый генерал, с маленькими генералом! Они похожи друг на друга, как два передних зуба во рту!
Так они подъехали к воротам Вана Помещика, и мальчик спрыгнул с лошади так же, как отец, и, положив руку на рукоять меча так же, как отец, степенно пошел рядом с ним, даже не сознавая, что он все делает так же, как отец. Братья с сыновьями один за другим вышли к нему навстречу, услышав, что он приехал, и Ван Титр оглядывал всех по очереди и упивался тем восхищением, с которым все смотрели на его сына, — он упивался им, как жаждущий упивается вином. И в те дни, что Ван Тигр пробыл в доме братьев, он жадно и неотступно следил за сыновьями братьев, едва сознавая, что делает, так как жаждал увериться, что его сын лучше их, жаждал увериться, что он не обманулся в своем единственном сыне.