По вечерам фанзы, где находились раненые, наполнялись людьми. Все внимательно слушали рассказы бойцов или, если они молчали, развлекали их, как могли. Но чаще всего бойцы рассказывали о войне, о фронтовой жизни.
Когда Ли Пин и Чжоу Тун вошли в крайнюю фанзу, в ней было столько людей, что им пришлось прислониться к стене и стоя смотреть и слушать. На широких канах сидел молодой боец. С кан свешивалась одна нога, другая едва достигала края кан. Вернее сказать, у него почти не было другой ноги: в госпитале отрезали ее по колено. Левая рука и плечо были у него в бинтах. Сидел он веселый, все время смеялся и скалил белые крупные зубы. Ему нравились грубоватые, но добродушные крестьянские шутки, и он хохотал по-детски, от души, так громко, точно сидел у себя дома, в кругу своей семьи.
— Рассказал бы ты нам и о своей жизни, что ли! — почтительно подал кто-то голос.
— A y меня и жизни-то еще не было. Я не установился[48] еще, молод.
— Теперь время такое, — вставил Ли Пин: — кто с оружием в руках идет на врага, тот установился уже и в двадцать лет.
— Верно сказано, — поддержали Ли Пина сидящие и стоящие в фанзе люди.
Боец потрогал рукой повязку на плече, обвел всех долгим, внимательным взглядом вдруг запечалившихся глаз и сказал:
— Ладно, расскажу вам, как меня изуродовали японцы.
— Говори, говори! — зашумели и задвигались вокруг него крестьяне.
— Я простой солдат, — начал он, — а раньше работал в городе Цзинани[49]. Этот город, пожалуй, не меньше Шанхая будет. Так вот, работал я там на фабрике. Как началась война, мы, все рабочие, пошли в армию. Много народу с нами пошло. Вот так я и стал солдатом. Раньше старики так говорили: из хорошего железа не делают гвоздей, и хороший человек не пойдет в солдаты.