Он говорил о театре больших страстей, больших чувств, об Искусстве с большой буквы. И в то же время говорил, что такое Искусство, такой Театр когда-нибудь станут обыденным явлением нашей общественной жизни. Играть будут все, кто чувствует себя способным. Платы в театре не будет ни за вход, ни за исполнение. Это будет свободное искусство для свободного народа. Его носители будут владеть великолепным мастерством. Узкий профессионализм исчезнет, все по природе талантливые для сцены граждане будут играть, и каждый актер будет прежде всего гражданином.
Вахтангов работал одновременно во многих студиях, и не только ради служения искусству, — это была жажда общения с человеком и познания его, жажда художника, который и сам растет вместе со своими учениками. Актеры его ревновали. Каждой студии казалось, что он должен принадлежать только ей одной и больше никому. 3-я студия ревновала его к «Габиме». «Габима» ревновала ко всему на свете, 1-я студия ревновала к зеленой молодежи. Отпала студия О. Гунста — появилась «Шаляпинская». Появилась «Культур-лига», курсы, кружки, студии рабочей молодежи. Они возникали стихийно, и все звали к себе Вахтангова.
Однажды студийцы, бывшие «мансуровцы», сговорившись между собою, устроили Вахтангову «страшный скандал» по поводу его согласия начать работу в еврейской «Культур-лиге». Они поставили ему ультиматум. Когда все ораторы кончили говорить, Евгений Богратионович ударил кулаком по столу и резко сказал:
— А все-таки я с ними заниматься буду!
И, не говоря больше ни слова, ушел разгневанный. Он не приходил к ним несколько дней. Одумавшись, пристыженные, они умоляли его простить и вернуться. Когда он спустя некоторое время успокоился, они услышали от него:
— Неужели вы не понимаете, что не только я им нужен, но и они мне нужны? Я должен знать, что это за люди, — ведь это новые люди. Это дает мне новые силы. Я буду с ними заниматься, и не о чем говорить.
Эта любовь к людям и к жизни, стремление художника откликнуться на то, чем живет народ, толкают его от одного режиссерского замысла к другому и тут же заставляют отказываться от них — либо потому, что они недостаточно отвечают революционному подъему духовной жизни в стране, либо потому, что Вахтангов не находит для них достаточно сильных исполнителей.
Евгений Богратионович делает запись в дневнике:
«О, как можно ставить Островского, Гоголя, Чехова!
У меня сейчас порыв встать и бежать сказать о том, что у меня зародилось.