Наивно было бы предполагать, что Кони был чужд "земных страстей". Он жил на миру, окруженный соблазнами, и "ничто человеческое ему не было чуждо". "У каждого, - говаривал он, - есть свои собаки; чтобы они не разорвали, надо их держать на цепи"... И он умел их держать. На помощь приходила выкованная в жизненной борьбе воля, огромная работоспособность и всепоглощающее чувство ответственности и долга. А главное, ему всегда было некогда. Он не мог запретить сердцу "пылать" - и оно не раз пылало, но он не позволял ему забываться...
"Жена... Дети... - вздыхал Анатолий Федорович, шагая по комнате и дымя сигарой. - Это так заманчиво, особенно, когда думаешь об одинокой старости... Но, с другой стороны, на какие "концессии" - ради семьи - идут даже очень стойкие люди! Болезни, бедность, взаимное разочарование, озлобление на неудачных детей, в которых супруги обвиняют друг друга... Сколько таких "пар" из Дантова ада мне приходилось наблюдать!,. А ведь и для них была весенняя пора Фета: "шепот, робкое дыхание, трели соловья".
И все это они давно забыли под пятою будничных забот...
Нет, нет!.. Свободен только одинокий - его ошибки и грехи падают только на его голову..."
Как бы для иллюстрации такой личной независимости, мне припоминается один психологический "момент", когда даже старые друзья Кони недоумевали, почему он не подал в отставку в ответ на "немилостивые слова", обращенные к нему, после его назначения обер-прокурором сената, Александром III.
Осуждение людей, которых он любил и уважал, его задело и огорчило.
Он много раз и всегда с волнением возвращался к этому эпизоду.
"Думают, что я из честолюбия, ради карьеры... Однако!
Что меня ждет на старости лет... Жалкая пенсия... Ведь перейти в адвокатуру и через год купить себе виллу на озере Лугано гораздо умнее... Но что-то мешает... Я долго обдумывал: что важнее? мелькать в поле зрения гатчинского глаза, прикасаясь к августейшей руке, или держать в своей руке всю русскую уголовную юстицию... Я решил дело в пользу своей законной жены, "г-жи юстиции", и махнул рукой на августейшую руку... Этот каламбур пусть останется entre nous", - прибавил он, смеясь.
Сила и талант Кони заключались несомненно в живом слове. Он прежде всего был человек трибуны, кафедры, эстрады.