С тяжелыми ударами волн сливались раскаты грома. Это артиллерийские батареи, поддерживающие десант, били через пролив.
Вдруг выстрелы прозвучали рядом. Длинные, как хоботы, черные стволы орудий поднимались над глыбами валунов. Артиллеристы хорошо укрыли свои пушки. Орудия вздрагивали, стволы их, откатываясь, выбрасывали снаряды. За ними взвивались и таяли дымки, жарким ветром обдавало лицо, и привкус гари держался над батареей.
Блиндаж Исаюка был вырыт в кургане.
Много ночей командир готовился к залпам, а всю прошлую ночь батарея поддерживала высадку. Командир не спал, на моложавое его лицо легли заметные черты усталости, морская фуражка была сдвинута на затылок.
Исаюк рассказал, что его орудия уничтожили немецкую батарею и тяжелый танк.
— Да, да! — оживился он. — Один танк… Мы уже держим связь с Крымом, с батальоном Клинковского. У нас там надежный корректировщик. Он жив, рация работает.
Позднее на Керченском полуострове я встретился с этим корректировщиком — старшиной 1 статьи Виктором Ткаченко. Тогда, при посадке, прыгая в воду, на которой метались лучи немецких прожекторов, он снял бушлат и остался в одной тельняшке. В бушлат он завернул свою рацию, чтобы не замочить, и пробрался к берегу под пулями, в дикой пляске осколков, бережно прижимая рацию к груди, как ребенка.
Рация работала… Батарея вела огонь. Исаюк вышел из блиндажа, чтобы хоть немного подышать морским ветром. Он снял фуражку. «Как я устал, — говорили его глаза, — но если бы вы знали, сколько я могу еще не спать, у меня и мысли нет о том, чтобы лечь отдохнуть».
В эти минуты к нам и донеслись сквозь гул моря и канонады заветные строчки песни:
«Я вижу родной Севастополь,