— Ты сделал меня нечеловеком навек!..
С этим сознанием Павел Григорьев прожил всю жизнь. Оно на всю жизнь связало его волю и его судьбу. Оно тлело, не сгорая, в его жутких воспоминаниях:
— о вонючей смоле, которой «пророк Андрей Яковлевич» заливал ему свежую кровавую рану;
— о «свинцовом гвозде»[3], который на долгие месяцы вогнали ему, Григорьеву, в изувеченное тело;
— о змеиной ласковой злобе, которая таилась в ответе «пророка» на горькие жалобы оскопленного:
— Первого встречаю такого гордого, как ты!..
Сказал, благословил и исчез — навсегда…
А Григорьев остался лежать на полу, в кровавом тряпье, чувствуя, как стихает, притупляясь, как входит в тело его навсегда — на всю жизнь — неразлучная, неисцелимая боль…
— И до сих пор еще мучают меня порой нечеловеческие страдания!..
Так признается сегодня человек, молчавший двадцать шесть лет…