Я молча кивнул головой, а Дрожжин сказал:
— Репина должен любить.
— О, я его боготворю! Сказать, что люблю, — это значит ничего не сказать! — восторженно ответил художник.
— Ну, тогда в музыке должен любить Глинку, правда, нет?
— Ну, конечно, Тимофей Яковлевич! — всё с той же восторженностью ответил художник.
— А в литературе — Толстого?..
— Толстой!.. Вы знаете, как у нас бывало в семье?.. Отец у меня был простым человеком, но когда за столом кто-нибудь произносил имя Толстого, он всегда вставал с места. Толстой для него был, что бог. Да что я: выше бога!
— Отец у тебя, видимо, был хорошим и умным человеком, — сказал Дрожжин.
В это время у изгороди «заскандалили» кони, и художник, не закончив своего рассказа, побежал их разнимать.
— А парень он хороший, — задумчиво сказал Дрожжин. — В феврале отличился. Тяжелые у нас шли тут бои. Как-то около него разорвался снаряд, контузило парня. Удивительно, как в клочья не разнесло. В тыл его хотели отправить после госпиталя, а он к нам пришёл. Наотрез отказался уезжать с фронта. Вот какой художник! И среди них, выходит, бывают отчаянные головы. Ну, послать его стрелком больше не решились, определили в каптерку, а потом к нам прислали. Оно и понятно: у нас больше света и красок, всегда мы в пути-дороге — в дождь и в жару, в ночь и в полдень. — Дрожжин улыбнулся. — Да, парень он, определённо, хороший. Можно сказать, «человек с мечтой». Люблю мечтателей. Я и сам такой. Вот всё мечтаю добрать ещё сотню томов к классикам, утереть нос нашему райбиблиотекарю, — тогда и умереть не жалко.