Зашуршала плащ-палатка, и в землянку просунулась голова часового.
— А Свернигора нет, товарищ капитан. Как с обеда ушёл, так и не приходил ещё. Не знаем, что даже подумать. Может быть, кока разбудить, ужинать, наверное, хотите?
— Кто это? — спросил Воронин.
— А это я, часовой, комендор Алексеев.
— Не узнал. Не приходил, говоришь? Не знаете даже, что подумать?
— Так точно, товарищ капитан. Сказал, что часа через два будет, а прошло уже целых десять. Не случилось ли что с ним?
— Скажи коку, пусть накормит нас, пусть и чайку принесёт, — оборвал разговор Воронин, и, когда заглохли гулкие шаги часового, он ударил кулаком по шаткому столу: — Будь неладны эти огурцы! И зачем это я отпустил его в посёлок?
— А далеко ли до посёлка? — спросил я, чтобы что-нибудь сказать.
— Близко. За это время можно было бы в Лодейное поле сходить и обратно вернуться.
В голову лезли всякие мрачные мысли (на войне всё может быть!), я чувствовал себя виноватым. Это я завёл разговор о «солёном и кислом», виноватым меня, по-моему, считал и Воронин, потому что он избегал моего взгляда и как-то даже недружелюбно косился в мою сторону, но в землянку с подносом в руке вошёл кок, накрыл стол, и мы сели ужинать.