*) Недавние события: встреча султану в Лондоне, равнодушие к резне в Кандии, безучастие к Болгарам, выражения гнусной лжи и дикой свирепости в официальных донесениях некоторых из Английских консулов на Востоке (именно тех, которых правительство отличает своим особенным доверием) — все это во многом изменило бы понятия покойного автора, если б он дожил до наших дней. Пр. изд.
О целом сочинении надеюсь поговорить при первом удобном случае.
Но я непростительно злоупотребляю досугом вашим и вашею добротой. Вы меня простите, когда вспомните, как затруднительны для всякого Русского печатные сношения с другими народами. Не нужно прибавлять, что ежели напечатание моего французского письма окажется возможным, оно должно явиться опять без имени автора.
9 Марта 1854.
Письмо к г. Вильямсу
М. г.
Я очень долго не отвечал на ваше любезное и дружеское письмо, но я уверен, что вы извините мое молчание, когда узнаете, что после отъезда вашего из Москвы меня посетило чуть ли не самое ужасное горе, какое я мог когда-либо испытать: я лишился своего доброго друга и племянника Валуева.
Ум его развился конечно под моим руководством, но он ничего не утратил из той независимости и своеобразности мысли, которые одни придают умственным способностям силу и значение. Развитие его было так быстро, в нем было столько природной зрелости, такая твердость характера, что между нами скоро установилось то равенство, при котором исчезает всякое различие между учителем и учеником. Он был для меня в одно и тоже время и братом и сыном. Даже в последние годы он своею неусыпною деятельностью своим глубоким сознанием христианских обязанностей, сильнее на меня действовал, чем я когда-либо на него. А что сказать об ангельской чистоте его души, о чуткой нежности его сердца? Глубокие, многосторонние познания, независимый ум, зрелая и горячая любовь к истине, совершенное отсутствие эгоизма, всецелая преданность нравственным интересам своего отечества и еще более — всего человечества, горячая любовь к ближним, всегда готовая пособить чужому горю, смягчить всякий упрек, девственная чистота жизни и мыслей, недоступная никаким искушениям, мужественная твердость, которой не устрашила и не сокрушила бы никакая борьба — таковы были качества моего покойного друга. Я знал его привязанность ко мне, и вы можете судить, какое было для меня счастье иметь такого друга, какое горе лишиться его. Все любили и ценили, и следующие строки из письма, недавно мною полученного от одного из даровитейших наших юношей, дадут вам понятие о значении и силе его влияния на близких ему людей, «У нас была своя революция: мы подпали под чуждое и пагубное влияние (со времени Петра), но пора этого влияния приходит к концу. Наши умственные оковы спадают; минута нашего умственного освобождения приближается, но битва еще не окончена: каждый из нас чувствует в себе самом или внутреннюю борьбу, или, по крайней мере, след ее. Один Валуев как будто принадлежал будущему поколению. В нем борьба уже прекратилась и, по-видимому, не оставила следов. Он весь был любовь и вера. Вот причина, почему деятельность его была так смела и неутомима, почему он действовал так сильно и вместе так кротко».
Я бы не стал останавливаться долее на этом предмете, но я должен прибавить несколько слов в объяснение одного богословского вопроса. Из высказанного мною мнения о Валуеве, вы можете судить о том, на сколько я ставлю себя ниже его в нравственном отношении, на сколько считаю его достойнее молиться обо мне, чем мне о нем, и однако, я молюсь за упокой его отшедший души. Наступит ли наконец время, когда мысль о любви в продолжении жизни и о любви после смерти изгонит антихристианские понятия Римского утилитаризма в молитве?…
Благодарю вас за присылку книг. Мне кажется, что книга Вильямса о Воскресении Спасителя не совсем такова, какою ей следовало быть. Он, по-видимому, принял темноту мистицизма за глубину учения и изысканные утонченности схоластического богословия за трезвое и несомненное объяснение таинств веры. Я знаю, что его могли завлечь в такое заблуждение примеры многих Св. отцов первобытной Церкви. Но мы не должны забывать, что и отцы Церкви, не смотря на твердость их веры, на святость их жизни и на нередкую между ними замечательную силу разума, все же платили дань своему веку и отечеству, и что век этот отличался дурным вкусом, отечество было заражено страстью к утонченностям в науке, к игре слов и стихоплетениям, к которым прибегали даже для выражения самых серьезных мыслей. Во многих местах сочинения г-на Вильямса есть, однако, проблески искреннего чувства и теплой христианской любви; но они теряют свою плодотворную силу, исчезая в потоках мистических гаданий. Я готов допустить, что некоторые объяснения (хотя весьма гадательные), как например, о Марии Магдалине, все-таки остроумны и показывают в сочинителе блестящий ум; но, в тоже время, другие очень важные события затронуты слишком легко и не вполне поняты, как например принятие Спасителем пищи и пророческие слова, обращенные к апостолам Петру и Иоанну, хотя надобно прибавить, что различие между характерами двух апостолов обрисовано тонко и даже драматично.