Но только ещё двое из нас осмелились заболеть, потому что Гарри, большой грубиян и силач, побожился, что он расправится с нами, если мы вздумаем захворать и не будем ухаживать за ним и за Дэном. Из этих новых больных у одного, Майка Рафферти, оказались опухшие рёбра уже целых пятнадцать лет, а другого внезапно разбил паралич. Я никогда не видел такого счастливого человека, каким был теперь наш капитан. Целый день бегал он взад и вперёд со своими лекарствами и инструментами, то и дело записывал что-то в свою записную книжку и потом за обедом читал все это первому помощнику.
С неделю уже наш полубак был настоящим госпиталем, но вот однажды, когда я чем-то был занят на палубе, ко мне подошёл наш кок.
— Ещё один больной, — сказал он, — первый помощник сошёл с ума.
— Сошёл с ума? — удивился я.
— Да, — говорит кок. — Притащил в камбуз громадную миску, хохочет, как гиена, и всё мешает и мешает в этой миске морскую воду с чернилами, с парафином, с маслом и мылом и черт знает ещё с чем. Вонь стоит такая, что хоть нос затыкай.
Меня разобрало любопытство, я прошёл к камбузу и заглянул в открытую дверь. Смотрю: действительно, стоит первый помощник, улыбается во весь рот и ложкой наливает в глиняную бутыль какую-то тягучую жидкость.
… стоит первый помощник, улыбается во весь рот и ложкой наливает в глиняную бутыль какую-то тягучую жидкость.
— Ну, как наши страдальцы, сэр? — спрашивает он проходящего мимо капитана.
— Плохо, — отвечает капитан, глядя на него так строго. — Но я надеюсь, что дело пойдёт на улучшение. Я рад, что вы начинаете выказывать сострадание.