ПОВЕСТЬ О ПОХОДЕ ИГОРЕВОМ, ИГОРЯ, СЫНА СВЯТОСЛАВОВА, ВНУКА ОЛЕГОВА (Перевод)
Не прилично ли было бы нам, братья, начать старинными словами тяжелое повествование о походе Игоревом, Игоря Святославича? Пусть же начнется эта песнь согласно с действительными событиями этого времени, а не по замышлению Боянову. Ведь Боян вещий, если желал кому сочинить песнь, то разбегался мыслью по дереву, серым волком по земле, сизым орлом под облаками. Ибо он помнил, по его словам, прежних времен усобицы: тогда пускал десять соколов на стадо лебедей [и который из них] догонял какую, та первая [и] пела песнь старому Ярославу, храброму Мстиславу, который зарезал Редедю перед полками Касожскими, прекрасному Роману Святославичу, Боян же, братья, не десять соколов пускал на стадо лебедей, но свои вещие персты возлагал на живые струны; а те сами пели рокотом славу князьям.
Начнем же, братья, эту повесть от старинного Владимира до нынешнего Игоря, который возбудил ум крепостью своею и изострил [его] мужеством своего сердца; исполнившись воинственного духа, навел свои храбрые полки на землю Половецкую за землю Русскую.
Тогда Игорь взглянул на светлое солнце и увидел [что] все его воины покрыты от него тьмою. И сказал Игорь своей дружине: «Братья и дружина! лучше ведь быть зарубленным, чем плененным; так, сядем, братья, на своих борзых коней, чтобы поглядеть на синий Дон». Склонился у князя ум к [страстному] желанию, и охота попробовать великого Дона заступила ему знамение: «Хочу я, сказал [он], сломать копье на границе степи Половецкой, с вами, сыны Русские, хочу [или] сложить свою голову, или напиться шлемом из Дона»…
Тогда ступил Игорь князь в золотое стремя и поехал по чистому полю. Солнце ему тьмою путь заграждало; ночь, стоня ему грозою, пробудила птиц; свист звериный поднялся; див кричит на вершине дерева, велит прислушаться земле неведомой, Волге, и Поморию, и Посулию, и Сурожу, и Корсуню, и тебе, Тьмутороканский идол. А половцы непроторенными дорогами бежали к Дону великому; Игорь к Дону воинов ведет.
Уже, ведь лесная птица предостерегает его от беды, волки [воем] возбуждают ужас по оврагам; орлы клекотом на трупы зверей зовут, лисицы лают на красные щиты. О, Русская земля! уже ты за холмом.
Долго ночь темнеет; заря зажгла свет; мгла поля покрыла; щекот соловьиный уснул, говор галок пробудился. Русские [сыны] великие поля красными щитами перегородили, ища себе чести, а князю — славы.
Спозаранок в пятницу растоптали [они] поганые полки половецкие и рассыпались, как стрелы по полю, помчали прекрасных девиц половецких, а с ними золото, шелковые ткани и дорогие атласы; ортмами, япончицами и кожухами стали мосты мостить по болотам и топким грязным местам и всякими нарядами половецкими. Красный стяг [с] белой хоругвию, красная челка [на] серебряном древке — [достались] храброму Святославичу…
На другой день очень рано кровавые зори свет возвещают; черные тучи с моря идут, хотят прикрыть четыре солнца, а в них трепещут синие молнии: быть грому великому, идти дождю стрелами с Дона великого: тут копьям побиться о шеломы половецкие, на Каяле-реке, у Дона великого. О Русская земля! уже ты за холмом…
Были века Трояновы, прошли лета Ярославовы, были походы Олеговы, Олега Святославича. Тот ведь Олег мечом крамолу ковал и стрелы по земле сеял. Ступает [он] в золотое стремя в городе Тьмуторокане, а этот [уже] звон услышал давнишний великий Ярослав, а сын Всеволодов Владимир каждое утро уши [себе] затыкал в Чернигове; Бориса же Вячеславича слава на суд привела и на зеленую траву [?] покрывало постлала за обиду Оле-гову, храброго и молодого князя. С той же Каялы Святополк укачал отца своего между Венгерскими иноходцами ко Святой Софии к Киеву. Тогда, при Олеге Гориславиче, сеялось и росло усббицами, погибало достояние Даждьбожьего внука, в княжеских крамолах веки людям сократились. Тогда по Русской земле редко пахари покрикивали, но часто вороны граяли, деля себе трупы, а галки свою речь говорили, хотят они полететь на кормлю.