— Что вам угодно, маменька?
Любовь Сергеевна притворила двери.
— Если б не крайность, я бы с тобой не заговорила, я бы не только тебя не позвала, сама бы, зажмуря глаза, бежала бог знает куда, — так мне от вас горько, так вы мне все сердце пронзаете…
— Все? кто ж, маменька? и братец?
— Не трогайте вы его, не возмущайте меня! Что вам сделал этот несчастный человек, что вы его ненавидите, что вы рады его всячески уколоть или оскорбить? Вы его ценить не умеете. Чем он виноват перед вами, прошу сказать?
— Оставимте его, маменька, — отвечала Прасковья Андреевна. — От всего, что я вчера сказала, я не отрекаюсь ни от единого слова; я могла бы и больше сказать, да… да говорить не хочется.
— Тебе со мной говорить не хочется?
— Я не хочу говорить о братце, — возразила Прасковья Андреевна очень твердо и принужденно тихо.
— Это почему же?
— Маменька, вы сами знаете…