Наконец к Марку Аврелию до некоторой степени вернулся голос, но, обычно такой многоречивый, Марк от потрясения с трудом выдавил из себя:
— Никогда… за всю мою… каким образом… как это получилось?
— Ох, Маркуша, — Маделин понизила голос, как будто опасалась, что огромный младенец услышит её. — Я тоже никогда таких большущих не видывала. Но мне его не подбросили, не думай, он мой, мне ли не знать. А уж с чего так случилось — прямо и не знаю. Видать, чего-то съела.
Вид у неё был такой убитый, что Марк немедленно принялся утешать жену.
— Будет, будет, голубушка, — сказал он бодрым тоном. — Смотри на это оптимистически. Мальчик… это ведь мальчик? Н-да… великолепный образчик мышиной мужественности, тут и тени сомнения нет.
Твоя заслуга, Мадди, любовь моя, огромная заслуга. — Он помолчал. — Да, именно огромная, — заключил он с рассеянным видом.
— Но что будет с другими малютками, бедняжки они.
— Ах да, — спохватился Марк. — С другими. Да, в самом деле. Должен сказать тебе, дорогая, шансы выжить у них минимальные, чтобы не сказать больше, минимальные. — Он помолчал. — Да, более чем, — задумчиво повторил он.
— Говори проще, — с озадаченным видом проговорила Маделин. — Хочешь сказать, остальным пяти…
— Каюк, — коротко изрёк Марк Аврелий.