— Ох, мой бедный сыночек, — прошептала Маделин.
— Навеки, навеки прощай, Магнус! — пробормотал Марк Аврелий.
— Храбрый паренёк! — тихонько проворчал Роланд. — Не обратился в бегство.
Наступила тишина.
Медленно, совсем как в кошмаре, кот продолжал красться, пока не очутился в десятке футов от Магнуса. Тут он припал к земле и замер, а зрители беспомощно ждали заключительного молниеносного броска и захвата — безжалостного финала каждой заурядной встречи кошки и мыши.
Но если кошка и была заурядной, то к мыши это не относилось. Магнус не бросился наутёк, не отступил ни на дюйм. Он даже сделал шаг вперёд к противнику, шерсть его при этом поднялась дыбом, как можно было подумать — от страха, так что он стал выглядеть ещё больше. Но это был не страх, это был гнев.
Уши торчком, жёсткая шерсть дыбом, хвост вытянут палкой, как у охотничьей собаки; Магнус ещё чуть-чуть продвинулся вперёд. И тут тишине пришёл конец.
— Гадкий кот, — отчётливо произнёс Магнус, и голос его прозвучал тем отчётливее, что он был неестественно тихим. — Гадкий кот. Укусить.
При этих словах дрожь возбуждения охватила троих зрителей, а двое из них (Марк был чересчур близорук) увидели, какое впечатление они произвели на кота. Он явно впал в замешательство и вдруг больше не смог выносить взгляда приближающегося Магнуса. Очень медленно, еле заметно он отвернул голову, так что теперь его золотистые глаза смотрели не на Магнуса, не на зрителей в клетке, а, совершенно случайно, на свинарник.
И вот тут неизвестно, вспомнил ли кот пренеприятный случай двухмесячной давности, а если и вспомнил, то связался ли для него мышонок, которого он с лёгкостью соскрёб у себя с хвоста тогда, с теперешним неуклюжим, угрожающего вида чудищем, которое не только очутилось прямо перед ним, но и подступало всё ближе. Что бы он там ни думал, но, раз отвернувшись, кот уже не смог заставить себя взглянуть на существо снова.