Только что проснувшаяся Мэри прислушалась к звукам музыки, доносившимся сверху.
— Вольфганг Амадей! — сказала она. — Неужели ты хочешь сказать, что ты просто вышел наружу и взял это, когда хозяйка сидела и играла?
— Не сердись, мамочка, — попросил Вольф. — Она хорошая, я в этом уверен. Наверное, она к нам расположена, иначе не угощала бы таким лакомством.
— А вдруг это какая-то хитрость, — проворчала Мэри, но кусочек отгрызла.
Миссис Ханиби благоразумно не спешила. Она знала — тут требуется терпение, поэтому она продвигалась медленно, шаг за шагом.
В тот же день вечером, кончив играть, она выложила ещё одну шоколадку, но уже не на пол, а на басовый конец клавиатуры, рядом с последним «ля».
— На этот раз придётся тебе залезть за шоколадкой наверх, мышка, — сказала она.
К ночи шоколадка исчезла.
На следующее утро миссис Ханиби положила лакомство на то же место, села на табурет и заиграла песню «Иди, не страшась ничего». Доиграв до середины, она к удовольствию своему увидела, что мышонок взобрался по ножке рояля и уселся около кусочка шоколада, поглядывая блестящими глазками на музыкантшу. Миссис Ханиби продолжала играть, но теперь на более высоких нотах, чтобы левая рука была подальше от мышонка. Через несколько секунд тот схватил шоколадку и, сбежав по ножке рояля, юркнул за плинтус.
Так всё и шло. День за днём миссис Ханиби заманивала поющую мышь всё дальше — наверх, на клавиатуру. Теперь она играла, не поднимая крышку рояля, и когда мышонок привык брать лакомый кусочек с клавиш, миссис Ханиби принялась класть призы на верх рояля, сперва с левой стороны, но постепенно передвигая их к середине. Пока наконец награда не оказалась над «до» посередине рояля, над самой надписью «Стейнвей и сыновья», то есть прямо перед лицом пианистки.