Мессуа смиренно отступила в сторону — он и впрямь казался ей лесным божеством, — но едва его рука коснулась двери, как материнское чувство заставило ее забросить руки на шею Маугли и обнимать его, обнимать без конца.
— Приходи! — прошептала она. — Сын ты мне или не сын, приходи, потому что я люблю тебя! И смотри, он тоже горюет.
Ребенок плакал потому, что человек с блестящим ножом уходил от него.
— Приходи опять, — повторила Мессуа. — И ночью и днем эта дверь всегда открыта для тебя.
Горло Маугли сжалось, словно его давило изнутри, и голос его прозвучал напряженно, когда он ответил:
— Я непременно приду опять… А теперь, — продолжал он уже за дверью, отстраняя голову ластящегося к нему волка, — я тобой недоволен, Серый Брат. Почему вы не пришли все четверо, когда я позвал вас, уже давно?
— Давно? Это было только вчера ночью. Я… мы… пели в джунглях новые песни. Разве ты не помнишь?
— Верно, верно!
— И как только песни были спеты, — горячо продолжал Серый Брат, — я побежал по твоему следу. Я бросил остальных и побежал к тебе со всех ног. Но что же ты наделал, о Маленький Брат! Зачем ты ел и спал с человечьей стаей?
— Если бы вы пришли, когда я вас звал, этого не случилось бы, — сказал Маугли, прибавляя шагу.