— Ты что это там топчешься... На танцы приехал? — кричит какой-нибудь чекист заключенному, переступающему от холода с ноги на ногу.
— Я, товарищ начальник... у меня ноги замерзли, лапти мокрые и без онучей... мороз здоровый...
— Какой я тебе товарищ? Твои товарищи в Брянском лесу!
— Виноват, гражданин начальник, — поправляется заключенный, забывший, что он не имеет права называть начальника товарищем, а только гражданином.
— Не разговаривать! Забыл, что в строю стоишь?... Дальше идет ругань. Страшная непредставляемая, кощунственная, чрезвычайно богатая в своих образах и словах, она неизменно следует за каждым окриком и каждым замечанием конвоя, надзирателей СЛОНа и их разнообразных помощников. Я не могу приводить ее и не буду повторять о ней.
— Чище разберись в четверках... В строю стоять смирно, по сторонам не оглядываться, смотреть впереди себя!— командуют чекисты — все жирные, красномордые, хорошо одетые в форменную чекистскую одежду, с возбужденными от водки глазами, важно, с винтовками на перевес, шагающие вокруг выстроившихся жертв СЛОНа.
— Това... Извиняюсь!... Гражданин начальник, вещи прикажете держать в руках, или можно положить на земь? — заискивающе, поправляя на носу пенснэ, спрашивает какой-нибудь «гнилой», как говорят чекисты, интеллигент.
— Не разговаривать в строю...
— Партия, слушай мою команду! — кричит старший по конвою чекист; —взять вещи в руки! Партия, слушай мою команду: Напрааа-во!.. Налеее-во!... Крууу-гом!
—Ты что это... поворачиваешься, как старая баба с пирожкам на базаре? — орут во всю глотку сразу три, четыре чекиста какому нибудь «гнилому интеллигенту», нечетко поворачивающемуся: налево, направо, кругом...