Прибытие и муштровка. Партия заключенных прибывает, наконец, в СЛОН. Она попадает прежде всего на Попов остров, где расположен Кемьский пересыльный пункт и карантинные роты. Тут прибывших муштруют, обыскивают, сортируют и потом направляют на остров Соловки, на Мяг-остров, на действующие командировки или для открытия новых командировок на материке. На Соловки посылаются особенно опасные каэры, которые, по мнению ОГПУ, не замедлят побегом.
— Вылетай пулей! — кричит во все горла конвой измученным долгими испытаниями заключенным. — Стройся по четыре! — Заключенные, уже почувствовавшие в пути дух СЛОНа, тысячу раз получившие от конвоя и брань, и «в морду», и прикладом винтовки по плечам, действительно вылетают «пулей» и, точно солдаты, строятся по четверкам. Тут крестьяне в рваных и грязных поддевках, в истрепанных лаптишках, с тощими котомками за плечами; бывшие «буржуи», теперь в грязненьких и потертых пиджачках, часто сшитых еще в «царское время»; священники, ксендзы, муллы, равины, монахи в рясах, полных советскими тюремными вшами; беспризорные — жалкие, бледные подростки,— сплошь и рядом в одном белье, босые и без головных уборов; бывшие офицеры, чиновники, старшины, атаманы казачьих станиц, студенты, возвращенцы, «вредители» — инженеры и техники, польские «шпионы»... У всех бледные, изможденные лица, испуганные или безнадежные глаза; у многих трясутся руки, дрожат ноги; все голодные, иззябшие, грязные... Жуть заползает в душу от вида этой многосотенной толпы.
Все новые и новые четверки образуют заключенные, выскакивающие из вагонов. Вот, наконец, все они высажены и стоят в строю.
—Ты что это там топчешься... На танцы приехал? — кричит какой-нибудь чекист заключенному, переступающему от холода с ноги на ногу»
— Я, товарищ начальник... у меня ноги замерзли, лапти мокрые и без онучей... мороз здоровый...
— Какой я тебе товарищ? Твои товарищи в Брянском лесу!
— Виноват, гражданин начальник, — поправляется заключенный, забывший, что он не имеет права называть начальника товарищем, а только гражданином.
— Не разговаривать! Забыл, что в строю стоишь?... Дальше идет ругань. Страшная непредставляемая, кощунственная, чрезвычайно богатая в своих образах и словах, она неизменно следует за каждым окриком и каждым замечанием конвоя, надзирателей СЛОНа и их разнообразных помощников. Я не могу приводить ее и не буду повторять о ней.
— Чище разберись в четверках... В строю стоять смирно, по сторонам не оглядываться, смотреть впереди себя! — командуют чекисты — все жирные, красномордые, хорошо одетые в форменную чекистскую одежду, с возбужденными от водки глазами, важно, с винтовками на перевес, шагающие вокруг выстроившихся жертв СЛОНа.
— Това… Извиняюсь!... Гражданин начальник, вещи прикажете держать в руках, или можно положить на земь? — заискивающе, поправляя на носу пенснэ, спрашивает какой-нибудь «гнилой», как говорят чекисты, интеллигент.