— Ваули...
Шопот пошел вокруг костра.
Ваули Пиеттомин вошел в чум и сел к огню. За время ссылки, после первого восстания, после издевательств в Обдорске, унижений и тягот сургутской ссылки он изменился. Худой, с впалыми щеками и сединой на висках, сутулый, он казался усталым и постаревшим. Только глаза — голубые, честные и быстрые — попрежнему горели бунтующей дерзостью и прежней, несломленной гордостью.
Он молча жевал табачную жвачку. Среди людей у костра стало сразу тихо, как после шторма.
— Вавля, — тихо сказал Майри. — Вавля, где была твоя тропа?
— За станом, Майри. Не спят минеруи[21], важенки сгоняют телят. Волки близко...
— Волки в четырех снах от стана, Пиеттомин, — хмуро вставил Янка Муржан. Собрание глухо одобрило его.
— Неньча![22] — воскликнул Ваули, встал и, слабо улыбаясь, выпрямился. — Старики говорят: люты волки. Много-много хороших олешек слабее десятка волков. Я стоял станом девять снов — ждал народ. Из рода Яптик, из ватаги Сегоев ни один неньча не пришел мстить царю. Четыреста чумов — это много мало. — Помолчал, потом, обращаясь к Майри, приказал повелительно: — После сна идем на Обдору, сготовь упряжки!
Ушел в глубину чума и лег на шкуры. Майри опустил голову и тяжело вздохнул...