Долго лежал тадибей, пока, наконец, не пришел в себя от порывов холодного ветра, поднялся и глухим нечеловеческим голосом заговорил:
— Великое горе идет, ненцы. Ой, горе! Сами себя убивать будем! Роды разбредутся врозь! Мох исчезнет и олени умрут и разучатся узнавать своего хозяина! Кто виноват? — взвизгнул Вывка. — Все он, проклятый!
Люди под курганом шарахнулись в сторону от злобы Вывки и притихли.
— Он, проклятый!— донеслось, наконец, из-под кургана.
— Ваули — наше горе! — продолжал шаман. — Он отбирает у богатых оленей, он грозит отменить ясак, — Вывка покосился на дары приезжих, — он рушит законы тундры, старейшины! Он смеется над ними! Пусть будет проклят такой ненец, люди!
— Проклят такой ненец, — вторила толпа.
— Где ваши глаза, люди, — трусливые, как куропатки, послушные, как чумовские лайки? Берегите свои аргыши и непои[5]. Вор пришел к нам и от нас. Он убивает детей и плюет табачную жвачку на богов. Позор вам, мудрейшие ненцы!
— Позор нам! — отзывались фигуры на снегу.
— Идите к русскому начальнику, просите его защитить вас. Поймайте, убейте или отдайте проклятого ненца русским!
— Поймаем, отдадим... — виновато шептала толпа.