Деловито, внимательно он осматривает затвор, ложе, спуск и ствол ружья.
— Да, штука хорошая. Здесь продать — рублей полтораста дадут.
— А дичи у вас много?
— Дичь есть! Как мороз стукнет на севере, так у нас праздник: вся дичь — сюда. Лысуха, утка и лебедь. Вот гусь здесь не летит.
— Как же вы охотитесь? Место открытое, ни куста, ни дерева, залив большой, — допрашиваю я.
— Кто как. Нет лодки, так с берега, с подхода. Утка нуждается в земле — рано утром или с вечера ей надо на берег, — вот она и плывет к нему. Тут и бьют. Ну, а наш брат, железнодорожный, — тот иначе устраивается. Оборудуем вдвоем, втроем моторишко, поставим на лодку и катаем по всему заливу, хоть на У фру или бухту Бековича, и до пролива Кизыл-Су, где маяк на Красноводской косе.
Нам попадает и авганка, знаете, красная, крупная утка, и лебедя другой раз цапнешь.
Одно плохо: в союз нас Москва не принимает — мало вас, говорят, надо не меньше пятисот человек, а нас полтораста. Оттого, наверно, и заказы задерживают.
Раздается свисток. Все схватывают свои вещи и, толкаясь, сбивая друг друга в стороны, кидаются к калитке, через которую выход на мостки пристани, где стоит пароход.
Еще несколько минут криков, шума, недовольных возгласов, свистков — и мы плавно отходим от пристани.