Устроившись на мягкой кошме под одеялом из верблюжьей шерсти, начинаю засыпать. В окно стучится холодный ветер. Днем мучился от жары, а ночью так холодно, что стараешься закутаться возможно теплее.
Тушим огонь. Слышу легкую возню укладывающегося на полу Кураева, и в темноте, то разгораясь, то потухая, краснеет уголек папироски, которую на ночь закуривает мой гостеприимный хозяин.
Тишина. Среди ночи просыпаюсь от непонятных криков, доносящихся с пролива.
Облокачиваюсь и спрашиваю в темноту.
— Кричат? Что случилось?
— Сазана пугают, — немедленно отвечает Кураев.
Оказывается, туркмены-рыбаки, сделав заброд стометровой волокушей, перед тем, как замкнуть в кольцо ее правый и левый концы, некоторое время бредут против течения, хлопают палками по воде и кричат. Это называется загонять сазана в волокушу.
Пытаюсь снова заснуть, но напрасно. Ветер стучит стеклами окон и где-то в щелях пола рассыпается тоненьким свистом. Проходит час, может быть, больше, и затем сразу становится светло. Здесь нет сумерок вечера и нет предрассветной мглы.
Занавес мира открывается сразу, и солнце внезапно появляется на горизонте, бросая вперед и вверх золотые с багровым отблеском лучи. Я еще лежу под одеялом, когда входит туркмен-юноша лет семнадцати и что-то быстро-быстро говорит Кураеву на непонятном мне языке. Как горох по столу, рассыпается разговор.
Он уходит.