— И вы съ нимъ росли, учились, были пріятелями…. Какъ вы его славно поняли!
— Мы никогда не были задушевными пріятелями: развѣ вы не знаете, что поляки даже и въ университетѣ отдѣльнымъ кружкомъ. Онъ, правда, былъ общительнѣй, любилъ ходить ко мнѣ поспорить… Есть вещи, до которыхъ если дойдетъ, мы съ нимъ хоть на ножи… Что жь онъ по вашему?
— Баричъ, мечтатель! Признаться, я за то и люблю его, что онъ не такъ страшенъ, какъ самъ себя размалевываетъ. Поглядите-ка его въ обществѣ: тамъ онъ и властямъ угождаетъ, и на всѣ руки…
— Онъ другое дѣло!
— Это какъ же?
— Ишь какой любопытный. Ау! крикнула она на опушкѣ.
Изъ рощи не откликались.
— Я его прозвалъ изжогой…
— Что-о-о?
— Изжога послѣ тридцатилѣтняго поста.