— Ну полно жь, полно! говорила она, глотая слезы, приподнимая его голову за подбородокъ:- что жь съ этимъ дѣлать? Мы оба…. — Она зарыдала, и Русанову въ свою очередь пришлось утѣшать ее.
— Зачѣмъ отчаиваться? говорилъ онъ: — онъ любилъ… Онъ вернется… Она никогда ничего не любила….
— Какой вы, несмысленочекъ! говорила Юленька, улыбаясь сквозь слезы. — Ну поѣзжайте туда, добивайтесь, чтобъ она полюбила… Что-нибудь…
— Скакать на тридевять земель, унижаться? Это любовь?
— А это любовь? Я бы пошла пѣшкомъ за тридевять земель, потому что онъ ст о итъ этого, потому что мать погубила меня животнымъ воспитаньемъ….
— Она горда, перебилъ Русановъ, — она до того горда, что себя унижала, лишь бы показать мнѣ, какъ я недостоинъ ея….
И они сама того не замѣчая, разсказывали другъ другу прошлыя и настоящія огорченія; имъ было такъ нужно облегчить себя отъ гнета одиноко накипѣвшихъ чувствъ…
Юленька одѣлась въ горностаевую шубку, накинула теплую шаль на голову и вышла въ садъ, опираясь на руку Русанова. День стоялъ морозный, ясный; на голыхъ вѣткахъ искрился иней; застывшая грязъ ломалась подъ ногами, снѣжокъ только опушилъ землю. Кое-гдѣ скрипѣли снигири….
— Каковъ плутъ! шутила Юленька: — говори ему нее объ ней, да о ней…. Онъ цѣлый день радъ слушать….
Они подошли къ пруду; вода затянулась гладкимъ блестящцмъ льдомъ. На берегу стояла дѣвушка, пуская по льду рикошеты. Камень, вырвавшись изъ руки жужжалъ, кружился и мчался далеко, далеко, на другой конецъ пруда, Дѣвушка наклонялась, прислушивалась къ затихавшему шуму, услыхавъ шаги, обернулась, окинула подошедшихъ пугливымъ взглядомъ, улыбнулась, и ловко скользя по льду, укатилась на середину пруда. Это была Посмитюха.