— Да вѣдь ты начудишь тамъ?
— Не начу…дю, пристала она:- мнѣ по нашему говорить не учиться стать; придется же говорить народу, надо попытать силы…
Платье достали. Она прособиралась до вечера, выпачкала себѣ лицо и руки, надвинула на глаза войлочный колпакъ, накинула свитку. Бронскій велѣлъ осѣдлать простенькую лошадь.
Чуть смерклось, она подъѣзжала къ хутору. Какой-то сладкій трепетъ охватилъ ее, какъ она миновала околицу и засвѣтлѣлись по обѣ стороны окна низенькихъ хатъ. Съ замирающимъ сердцемъ остановила она лошадь у крыльца своего дома; окно въ гостиную было отворено, на столѣ горѣла свѣча, но лица она не могла разсмотрѣть, въ глазахъ зарябило, и она чуть не крикнула, когда старый Бровко съ хриплымъ лаемъ кинулся подъ ноги лошади.
"Иль войдти?" тянуло ее; но вотъ отворилъ дверь незнакомый паробокъ и тупо глядитъ на нее чужое лицо, вмѣсто глупо-улыбающейся рожи Грицька. Она тотчасъ вошла въ свою роль.
— Чи панычъ у собѣ? спросила она горловымъ голосомъ, похлестывая пугой сапогъ.
— У собѣ, протянулъ хлопецъ, оглядывая ее.
— Кажи ему, що мирожникъ въ Ильцовъ приславъ…
Хлопецъ пошелъ. Инна подъѣхала къ окну.
У стола дремала Анна Михайловна, наклонясь надъ чулкомъ. Старый майоръ покуривалъ свою пѣнку. Возлѣ дяди, задомъ къ свѣчкѣ, сидѣлъ Русановъ, читая вслухъ газету. Въ орнжереѣ свѣтился огонь и чуть мелькала фигура Авенира.