III. Толки
— Дальше зачеркнуто, сказалъ Авениръ, откладывая письмо на столъ и, желая скрыть свои ощущенія, торопливо наклонился къ своей тарелкѣ.
— И хорошо, перебила Анна Михайловна, наливъ майору вишневки. — Что за чепуха! Ничего не поймешь…. Какъ была голова безшабашная, такъ и осталась!
Юленька, сидѣвшая съ краю стола, подняла голову, грустно поглядѣла на мать и снова потупилась.
— Много зачеркнуто? вмѣшался Владиміръ Ивановичъ.
Обычный тонъ Анны Михайловны покоробилъ его, какъ визгъ грифеля по аспидной доскѣ.
Авениръ потянулся къ нему съ письмомъ. Русановъ взялъ его лѣвою рукой и поднесъ къ правому глазу. Майоръ съ улыбкою слѣдилъ за этимъ, какъ онъ выражался, непроизвольнымъ аллюромъ. Мѣсяца два уже, какъ племянникъ оправился отъ ранъ; только рука оставалась на шарфѣ, да головная перевязка закрывала глазъ. Юленька подошла къ Владиміру Ивановичу, и облокотясь на стулъ, глядѣла ему черезъ плечо. Онъ держалъ письмо транспарантомъ почти у самой свѣчи; сквозь широкія черты чернилъ темнѣли чуть видно буквы…. Оба чтеца разобрали только: "…этого письма Русанову. Онъ долженъ забыть меня. Я долго не могла понять, какъ родилось въ немъ чувство къ женщинѣ, не имѣвшей съ нимъ ничего общаго въ характерѣ; теперь, когда я видѣла его на землѣ, въ крови, безъ движенія, — весь напускной стоицизмъ мой…." Они переглянулись изумленнымъ взглядомъ.
— Дальше, сказала Юленька вполголоса (съ нѣкоторыхъ поръ она стала очень тихо говорить, и въ домѣ ея почти не слыхать).
— Дальше не дописано, отвѣтилъ Русановъ, — внизу адресъ ея въ Лондонѣ.
— Чудное дѣло, заговорилъ вдругъ майоръ, выколачивая погасшую трубку:- я вотъ тоже не совсѣмъ возьму въ толкъ, про что это она пишетъ, а какъ-то оно…. того…. за сердце хватаетъ!… Марши такіе похоронные бываютъ.