Русановъ проворно миновалъ еще три этажа; отъ усталости или отъ волненія колѣни его дрожали, когда онъ остановился противъ низенькой клеенчатой двери, съ надписью мѣломъ: Horobetz. Сильно заколотилось въ немъ сердце; онъ, толкнулъ дверь и очутился въ тѣсной каморкѣ лицомъ къ лицу съ человѣкомъ, среднихъ лѣтъ на видъ, съ раскраснѣвшимся лицомъ, всклоченною бородой, лежавшимъ на кушеткѣ безъ сюртука. На поду валялась пустая бутылка.
— Дома Инна Николаевна? спросилъ удивленный Русановъ.
— Я за нее, отвѣтилъ тотъ съ пьяною улыбкой, приподнимаясь на локоть и посмотрѣвъ пристально на гостя:- стало-быть Русскій? прибавилъ онъ полувопросомъ.
— Гдѣ жь она? перебилъ Русановъ.
— Что дашь? скажу! нагло отвѣтилъ хозяинъ:- здѣсь, братъ, ничего даромъ не дѣлаютъ.
— Что хотите скажите ей только, что я пріѣхалъ.
— Поди самъ сыщи, пробурчалъ хозяинъ и выразительно свиснулъ, махнувъ рукой. — Она меня посѣяла тутъ…. На что братъ? Братъ — обуза…. Леонъ негодяй.
— Ея нѣтъ? Вы Леонъ? говорилъ Русановъ, сбитый съ толку, измученный поисками и неудачей, и опустился на желѣзный стулъ: какъ у васъ тутъ холодно, сыро! Боже мой! Неужели она тутъ жила? Гдѣжь она?
— Поставишь полдюжины портеру? лаконически освѣдомился хозяинъ.
— Хорошо, идетъ…. Тамъ разскажете…. Пойдемте же, пойдемте, торопилъ Русановъ, вставая.